Берлин

Почти каждый текст, который вы видите в этом канале, я пишу утром того дня, когда он здесь появляется, хотя события, о которых я рассказываю, к этому моменту часто произошли несколько недель назад. Не знаю почему, но написать о городе в тот же день, когда я по нему хожу, я почти не могу. В этот момент всё моё внимание принадлежит самому дню: я смотрю, снимаю, разговариваю сам с собой, куда-то иду, что-то пробую, удивляюсь, злюсь, смеюсь и просто не хочу одновременно превращать происходящее в законченный рассказ.

Зато весь этот день я записываю смешные моменты, обрывки разговоров, отдельные мысли и удачные фразы — в блокнот, заметки телефона, на петличку или диктофон Плауд. Я могу написать произошедший со мной случай на салфетке или обрывке билета. Все это я вечером прожитого дня собираю в один черновик на ноутбуке и затем использую как петельки, за которые может зацепиться крючок воображения.

И когда приходит время, впечатления немного оседают, а лишнее отваливается, я в каком-нибудь очередном отеле сажусь за стол, открываю ноутбук с ворохом заметок, несколько раз их перечитываю, вспоминаю запахи, людей, улицы, собственное настроение и начинаю заново складывать прожитый день — уже не как последовательность событий, а как историю, которую сразу же публикую.

К чему я это? К тому, что я давно уже не в Албании, где закончилась моя прошлая глава. И моё сентябрьское приключение не начинается, а, наоборот, почти подошло к концу: позади сорок дней в дороге, а я сижу в Бухаресте, в отеле Палас Атени, в довольно маленьком номере, где в алькове комнаты стоит кофейный столик с видом на солнечный парк. По осенним дорожкам гуляют бронзовые люди, а события вчерашнего дня, к моему большому сожалению, заставляют меня думать не столько о новой главе моего приключения, сколько вообще о жизни.

О жизни, которая в масштабах всего, что нас окружает, до ужаса коротка. Коротка до слёз, до какой-то почти детской обиды, до единственного слова: «Почему?» До мысли о том, как много я ещё не сделал, как мало любил и как мало путешествовал. И как прекрасно быть тринадцатилетним ребёнком, как моя дочь, и совершенно искренне верить, что всё это будет длиться вечно. Не будет.

В Румынию, свою 68-ю страну, которую я посетил с начала 2026 года, я приехал к своему другу, который вчера, будучи всего на несколько лет старше меня, отбыл на бал к богу, бегая по парку вокруг озера. Об этом я узнал, стоя в аэропорту, где ждал его. И теперь в отеле, глядя на экран телефона, на нашу с ним переписку, на его слова «Дружище, я тебя встречу», я думаю не о том, что завтра может не наступить. Так невозможно жить, да и не нужно. Я думаю скорее о том, как легко мы растрачиваем время на вещи, которые через неделю уже ничего не будут значить: на споры, обиды, ссоры, какую-то бесконечную бытовую ерунду. Хотя это же время можно отдать людям, которых любишь, поездкам, разговорам, новым городам — всему тому, что потом и оказывается самой жизнью, о которой пишешь и вспоминаешь с упоением.

Наверное, поэтому мне так нравится жизнь странника. Я люблю менять страны, города, языки, кухни и декорации. Видеть каждый день что-то новое, не зная, что меня ждет завтра. Я люблю новые места, позволяющие мне пытаться их узнать со страстью ребёнка, которому мир каждый раз показывают впервые. Когда он выходит впервые в новый день и, открыв рот, удивляется всему, что попадет в его поле зрения. Так было и тогда, когда после истерзанной Албании я летел в Берлин — столицу моей 60-й с начала года страны, одной из самых благополучных стран Европы. Страны, в которой много раз был до этого, но каждый раз открываю ее для себя с новой стороны.

Но Берлина я ждал. Сменить хаос на педантичность, жару на прохладу, а дефицит на щедрый ассортимент мне хотелось. Причем, кроме существенных польз города, как, например, его лучшего ресторана Руц, кебаба Мустафы, Цирка дю Солей и множества шагов по его солнечным улицам, меня ждало главное событие из мира торговли электроникой — самая уважаемая выставка электроники на планете — берлинская ИФА, где вот уже 102 года лучшие производители гаджетов со всего мира показывают то, на чём мы будем зарабатывать в этом году.

Идеальный педантичный полёт, такой же идеальный аэропорт, идеальное получение багажа — всё тихо, спокойно, без толп и лишнего шума. После меня встретили по-немецки педантичный отель в центре, девочка-хостес, похожая на мальчика, и постель, где одеяло было настолько педантично подогнано под матрас, что я минут пять тянул его, наваливаясь всем своим весом, продолжая не понимать эту педантичную отельную культуру заправления постелей.

Первым делом я поехал к Мустафе. Я в жизни не ел берлинский кебаб и честно не понимал любовь к нему, но когда я отстоял почти часовую очередь за лепешкой, набитой овощами и стружкой ароматного мяса, откусил свой первый и щедрый кусок и запил его айраном, мне захотелось остаться жить в Берлине. Остаться среди всей этой альтернативной молодежи со слабоугадываемым полом, татуированных бабушек, толп мигрантов и рек пива. Я хотел беззаботно гулять по улочкам среди элегантно ужинающих немцев, не спеша рассматривать товары для взрослых в блестящих витринах на Курфюрстенштрассе и целыми днями жевать кебаб Мустафы.

Ах, Берлин! Прекрасный город, который мне особенно дорог своей архитектурой, тяжёлой историей и какой-то совершенно особенной красотой. Такси — сплошные Мерседесы цвета слоновой косточки. Пивные на каждом шагу, а от торгового ассортимента кружится голова. Можно целыми днями разглядывать товары на полках и не соскучиться. Я долго слушал нищего, который играл на губной гармошке. Потом с восторгом бегал меж огромных мыльных пузырей у Брандербургских ворот, потом молча гулял среди бетонных стел мемориала погибшим евреям и не заметил, как наступил вечер. Месяц назад, когда я планировал поездку в Берлин, Ксюша мне забронировала на вечер 3 сентября ресторан Руц, который гордился своими тремя звездами Мишлен и считался лучшим рестораном Берлина. Я посмотрел на часы. Было третье сентября, был вечер, и до ужина оставалось 30 минут.

Дальше я все помню слабо. Вернее, совсем не помню, находясь в трансе от подаваемых блюд. Было невероятно, а тот первый берлинский вечер после Албании идеально развернул передо мной ощущение сытой Европы. После я часок погулял по улицам, как ребенок кидаясь к уже закрытым витринам шоу-румов, торгующих легендарной мебелью. Из-за сильнейшей эрекции я не мог приблизиться к стеклу ближе, но за ним, на подиумах, высвеченные выгодным медовым светом, стояли подлинные Барселоны, ЭлСи4, Лаунж Чайры, Кески и стулья Василий. Бог ты мой! То есть немец, идущий с работы домой, мог просто купить подлинный шедевр, рожденный когда-то Бройером, братьями Имз, Мисом ван дер Роэ, Корбюзье, и поставить в собственный дом признанную икону мирового дизайна?! Спать я лег расстроенный. Утром меня ждала выставка.

Проснувшись от стонов и глухих ударов, я, искренне завидуя соседям, умылся, собрался и выбежал в совершенно потрясающий день, с неприличной гордостью надев еще в отеле на грудь большой бейдж участника выставки. Спустя час, светясь от счастья, я входил под монументальные своды комплекса Месси, уверенный, что сейчас окажусь в самом технологичном месте Европы.

Скажу сразу: павильон бытовой техники и уличной кухни порадовал меня больше всего. Там я провёл несколько часов, сходя с ума от того, что представили миру производители. Умные холодильники — красивые, огромные, позволяющие сохранять продукты в идеальном состоянии. Какие-то специальные наномойки. Инфракрасные уличные грили — совершенно божественные. Мне хотелось купить всё и сразу.

А вот когда я добрался до гаджетов, особого восторга, к моему большому сожалению, не испытал. Стенды с чехлами, плёнками, стилусами и аксессуарами для планшетов напоминали любой технологический рынок в Шэньчжэне. Да, были отдельные радости — например, интеллектуальные слуховые аппараты от Анкер. Я наконец увидел белую Осмо Покет 4Пи, которую захотел немедленно. Скептически покрутил в руках Луну Ультру — похожую на Осмо камеру для влогов от Инсты 360 с двумя объективами, обрадовавшись, что картинка у нее хуже, чем у Осмо. С интересом и особым предвкушением попробовал ии-наушники Плауд Уан, записывающие разговоры и расшифровывающие речи.

Этот и следующий день я провёл на выставке, не занимаясь ничем, кроме коротких съемок и детального изучения ассортимента. Я побывал на стендах всех своих поставщиков, попробовал все, что они предлагали, от моторизированных коленей, позволяющих пожилым тридцатипятилетним людям приседать без особого хруста, до гуманоидных роботов. Я видел летающие машины и смешной чемпионат по футболу среди роботов, движениями похожих на мужчин средних лет во время страшнейшего похмелья. И, в общем, вполне удовлетворенный выставкой, понял, чем мы будем торговать в ближайшее время и куда смотрит рынок.

У меня оставался ещё один день выставки, но я решил больше туда не ходить и потратить его на восстановление материала, потерянного в Берлине в прошлый раз. Поэтому, проснувшись, начал снимать с самого утра, полностью повторяя маршрут того летнего дня в Берлине, который закончился неожиданно и трагично — потерей камеры со всем отснятым материалом.

Начал я традиционно с места, где остановилась история, уступив его природе. Места, раскинувшегося на 43 гектарах земли, где спят более 115 тысяч человек. Места, которое евреи называют Бейт-олам — Домом вечности. Крупнейшего сохранившегося еврейского кладбища Европы — Вайсензе. Я молча гулял по его аллеям среди старых лип и кленов, еле считывая имена с серых камней, густо увитых плющом. Имена, которые из-за войны некому было оплакивать, ведь тысячи могил сегодня некому навещать.

После я поехал к Чарли — бывшему американскому КПП, а ныне новодельной театральной будке, превратившей один из самых тревожных символов холодной войны в туристический аттракцион. Когда-то на ее месте заканчивался один мир и начинался другой. Мир, в котором несколько метров асфальта разделяли две экономические системы, две армии и две идеологии. От пункта когда-то тянулась двойная цепь бетонных заборов, делящих город на два Берлина. Вышки, прожекторы, военная система охраны со свирепыми служебными овчарками и государство, установившее забор не для того, чтобы враг не вошёл, а для того, чтобы собственные граждане не вышли.

Я походил вообще по всем местам, где сохранилась стена, долго слушал историю, потом поехал к рукотворным шедеврам Истсайдской галереи. После навестил Рейхстаг, в который раз не позволивший мне попасть на купол, затем очередь дошла до изуродованной войной руины мемориальной церкви Кайзера Вильгельма, которую решили не восстанавливать, а оставить посреди богатого западного города как напоминание о войне. Потом был Глобтроттер — гипермаркет с бескрайними витринами товаров для туризма, ну а после — пиво в «Последней инстанции» — старейшем ресторане Берлина, ведущем свою историю с 1621 года, когда здесь, ещё за двадцать семь лет до окончания Тридцатилетней войны, открылась первая питейная лавка.

Большую часть оставшейся половины дня я посвятил поездкам по местам съемок моего любимого сериала «Неортодоксальная», побывав сначала на озере Ванзее, где Эсти, сняв парик, входит в воду, оставляя свою прежнюю жизнь на берегу. Затем вернулся к дверям ее музыкальной академии, к дому ее мамы и к месту, где ей угрожали пистолетом в попытках вернуть домой.

Кончил я уже на аллее Карла Маркса, неожиданно соскучившись по родной Москве. Там, гуляя среди всего любимого, московского, я съел два шарика мороженого с черничным вареньем в кафетерии «Москва», зашел в пару стекляшек, слезно расцеловав результаты родного модернизма, погулял по дворам, буфетам и магазинам бывшего района Советского Союза, обращая внимание на названия улиц, блюд и детских товаров, которые звучали угрожающе, и засобирался в Цирк дю Солей. Там, сидя у края сцены, я в который раз наслаждался акробатикой канадцев и мысленно, как они летели через всю сцену, летел через всю планету в Перу. Но это уже история для следующей главы. Шалом.