Копенгаген

Бесконечные и безлюдные дороги, бурлящая вода и лава, марсианские пейзажи и рыбный суп по пятаку за тарелку — это, конечно, всё замечательно, но душа затосковала по цивилизации, натуральному хлопку вместо резины, и у меня начали заканчиваться деньги. Улететь из Рейкьявика было можно, и одна страна привлекала меня больше всех остальных — Дания, а именно её столица.

В Копенгагене меня интересовали две вещи — две мои страсти: архитектура и еда. И когда я ехал из датского аэропорта в центр города, рассматривая частные домишки по обочинам, — плакал. Дания была чистым дизайном. Идеальной функцией в обществе. И я сейчас не о величине мраморных львов у ворот и богатстве румынского барокко. Я о простом и функциональном дизайне, который, кроме восхищения и осознания: «А что, так можно было?!» — ничего не вызывает.

Я приехал в город архитектурных безумцев с холодной северной головой, создавших за последние двадцать лет не просто школу архитектуры, а базу, на которую опирается весь мир. И прошу заметить: это архитектура не тщеславия, а чистой пользы, доведённой до исключительной красоты. Взять хотя бы малую часть гордостей: дом-восьмёрку, электростанцию — горнолыжный склон, общежитие-крепость, площадь-велопарковку, театр, висящий над водой. Датчане взяли скучную народную функцию — мусоросжигательный завод, парковку, общежитие, офис, велосипедную стоянку — и играючи превратили её в городскую поэзию.

Квартира за тридцать тысяч рублей в сутки в центре города, вся оформленная по непреложному принципу хюгге, сначала показалась мне хорошим выбором. Но когда я, не обнаружив лифта, поднялся пешком с тридцатикилограммовым чемоданом по крутой лестнице шириной сорок сантиметров в квартиру, в которой нигде не обнаружил кондиционера, я заплакал от обиды. Позже, перед сном, когда из-за невозможной духоты мне пришлось открыть окна, я потихоньку начал сходить с ума от ярости, уговаривая себя не выливать тазик кипящего масла на головы орущих под окном колдырей. Ночь была ужасной.

Утром, с глазами филина, я по-военному расчертил красными наступательными стрелками карту и принялся методично покорять город, живущий исключительно по принципам гармонии. Я перемешал забронированные рестораны с местами, куда хотел попасть, и с головой окунулся в христиановскую сказку, напрочь забыв о неудачной квартире и местных колдырях, которых судьба поселила на лавке.

Задыхаясь от восхищения, я познакомился с Блоксом, Восьмёркой и мусорным заводом. Купил богато иллюстрированный и дополненный каталог сморребродов, плюшевую пачку спаржи и проголодался. План уже был, ведь ехать в Копенгаген, традиционно питаясь едой из магазинных пачек, у меня желания не было. Передо мной раскрыл объятия один из самых сильных городов Европы в плане высокой гастрономии. Это был город, где из еды, как и из архитектуры, сделали философию. Это был МХАТ золотых времён Станиславского, если хотите!

Конечно же, я по своей наивности сначала пытался попасть в «Алхимик», но на мои короткие даты, само собой, не было мест. Зато совершенно случайно мне удалось попасть в «Гераниум» — лучший трёхзвёздочный ресторан мира 2022 года, а сейчас — легенду, навсегда занявшую место в зале славы «Бест оф зе бест». Я был счастлив! Меня даже не остановила цена в шестьдесят тысяч рублей за сет, который в одном экземпляре принципиально не продавали. Поэтому, чтобы попасть в ресторан, мне пришлось купить два. И вот мы уже сидим за белоснежным столом с моим лучшим другом Кириллом, ёрзая от волнения.

Сомелье был одет лучше нас. Он был красивее, моложе и явно богаче, ведь, вынув из-под мышки винную карту и ткнув пальцем в четырёхзначную цену вина, он даже не засомневался в том, что мы её потянем.

— Я не пью, — прокашлял я и отвернулся от карты.

Он широко улыбнулся и, ловко перевернув страницу, сказал:

— Для вас у нас есть безалкогольное сопровождение: шесть перемен бокалов за сорок тысяч рублей.

У меня кончились аргументы. Пить виноградный сок за сорок тысяч я был не готов и, выпалив единственное, что пришло в голову: «Я вообще не хочу пить, целый день воду пью, спасибо», — виновато опустил взгляд в пол.

Посмотрев на меня змеиным взглядом, он поинтересовался:

— Значит, воду я вам не несу?

Бляяяя. Я страшно хотел пить.

— Неси, пускай постоит.

Уже потом, во время еды, когда я украдкой пил воду, я мельком и стыдливо поглядывал на сомелье и каждый раз натыкался на его пристальный змеиный взгляд.

Несколько перемен блюд сопровождались исчерпывающими лекциями на английском языке, из которых я почти ничего не понял, но с видом знатока кивал. Кажется, мне рассказывали о регионе выращивания морковки, температуре подачи редьки и качестве воды, которой поливают патиссоны.

Где-то на четвёртой перемене я случайно начал есть до того, как молодой и богатый официант успел рассказать мне о блюде. От стыда я чуть было не выплюнул всё обратно, но снова наткнулся на змеиный взгляд сомелье и виновато всё проглотил.

Позже принесли счёт. Я, зажмурив глаза, чиркнул картой и поморщился от звука списавшихся денег. Перед уходом мне протянули сумку с подарками, счётом и прейскурантом того, что я съел. Я прошёл через весь ресторан к выходу, стараясь сохранять невозмутимое лицо, и вновь наткнулся на сомелье, который, кажется, не узнал меня, а что ещё страшнее — забыл. С безразличием кондуктора он сухо кивнул и, натянув дежурную улыбку, удалился в зал продавать гостям вино.

Уже внизу, на улице, стоя возле стадиона, на восьмом этаже которого находился ресторан, я задумался. Мне казалось, что, купив сет в лучшем трёхзвёздочном ресторане планеты, любой человек как минимум планирует стать свидетелем кулинарного безумия, аккуратно поданного на фарфоре. Таким свидетелем хотел быть и я, но, к сожалению, не стал.

Мне сложно было объяснить свои ощущения. С одной стороны, ресторан оценили как лучший в мире, и кто я такой, чтобы с этим спорить? Но, с другой стороны, я почти не понял ни одного блюда. И, скорее всего, — по-другому я это объяснить не могу, — я ещё не дорос до умения верно оценивать такой ювелирный уровень овощной кухни за шестьдесят тысяч.

У меня было смешанное состояние. Я ждал рая, но, к сожалению, поместив себя в него, понял, что представлял его совсем по-другому. Но это были мои проблемы и мои ожидания, и я остался с ними один на один: без кругленькой суммы в кармане и с чувством какой-то пустоты, как когда у тебя занимает деньги близкий человек и не отдаёт в срок. Ты не понимаешь, как себя вести, а, пожимая плечами, просто ходишь в разочарованном недоумении.

Так и я бродил по городу, совсем не замечая того, что меня окружали северные блондинки — одна из самых сексуальных этнических групп женщин в мире! И если в Исландии их было много, то в Дании блондинками были, кажется, все. И действительно: восемьдесят процентов детей рождаются блондинами с голубыми глазами! Разве это было законно? Почему Бог так распределил народы? Он бы мог выделить на Москву хотя бы треть датских женщин.

И именно от созерцания всей этой северной красоты ко мне снова вернулось бодрое расположение духа. Светило солнце, день был замечательным, а датчане, изрядно изголодавшиеся по солнцу, отчаянно помещали себя в пятна истеричного и дефицитного света, пуская солнце во все трещинки своего тела. Правда, как и водится у народов Севера, кожа, не особо привычная к солнцу, быстро сгорала, и все, кого я видел, ходили малиновые, со сметаной на плечах.

Я был влюблён в Копенгаген. Был уверен, что «Гераниум» — невероятный ресторан, но не совсем мой. Я знал, что здесь ещё масса мест, где я могу с лихвой надоить восторга. И когда я улетал в Берлин, поклялся себе, что скоро снова сюда вернусь, ведь город был великолепен! В нём было всё, что искренне меня восхищало: архитектура, еда и люди!